Просто Наблюдатель / Ye, zapostym "Окна РОСТа"!))

"Нам песня строить и жить помогает!"  

От глубоко уважаемого мною Поэта - Владимира Владимировича Маяковского - вот оно - про "Окна РОСТа" (с сайта http://a-pesni.org/grvojna/rosta/Rosta.php):  "Как можно было столько сделать? 

Вспоминаю — отдыхов не было. Работали в огромной нетопленной, сводящей морозом (впоследствии — выедающая глаза дымом буржуйка) мастерской РОСТА. Придя домой, рисовал опять, а в случае особой срочности клал под голову, ложась спать, полено вместо подушки с тем расчетом, что на полене особенно не заспишься и, поспав ровно столько, сколько необходимо, вскочишь работать снова. 

С течением времени мы до того изощрили руку, что могли рисовать сложный рабочий силуэт от пятки с закрытыми глазами, и линия, обрисовав, сливалась с линией. 

По часам Сухаревки, видневшимся из окна, мы вдруг роем бросались на бумагу, состязались в быстроте наброска, вызывая удивление Джона Рида, Голичера и других заезжих, осматривающих нас иностранных товарищей и путешественников. От нас требовалась машинная быстрота: бывало, телеграфное известие о фронтовой победе через сорок минут — час уже висело по улице красочным плакатом. 

«Красочным» — сказано чересчур шикарно, красок почти не было, брали любую, чуть размешивая на слюне. Того темпа, этой быстроты требовал характер работы, и от этой быстроты вывешивания вестей об опасности и о победе зависело количество новых бойцов. И эта часть обшей агитации подымала на фронт. 

Вне телеграфной, пулеметной быстроты — этой работы быть не могло. Но мы делали ее не только в полную силу и серьезность наших умений, но и революционизировали вкус, подымали квалификацию плакатного искусства, искусства агитации. Если есть вещь, именуемая в рисунке «революционный стиль» — это стиль наших окон. 

Не случайно, что многие из этих работ, рассчитанные на день, пройдя Третьяковскую галерею, выставки Берлина и Парижа, стали через десять лет вещами настоящего так называемого искусства. 

Я привожу в этой книге только незначительную часть материала, только то, что сохранилось в днях. Кроме двух, приводимых раньше по памяти, а теперь полностью — текстов «Азбуки» и «Бубликов»,— все остальное не публиковалось и публиковаться, кроме этой книги, не будет. 

Для меня эта книга большого словесного значения, работа, очищавшая наш язык от поэтической шелухи на темах, не допускающих многословия. 

Это не столько чтение, сколько пособие для времен, когда опять придется крикнуть: 

Голой рукой нас не возьмешь! 
Деникина день сосчитан. 
Красная Армия — красный еж — 
верная наша защита. 
Голой рукой нас не возьмешь! 
Час Колчака сосчитан. 
Красная Армия — красный еж — 
лучшая наша защита. 
Голой рукой нас не возьмешь! 
Товарищи, все за оружие! 
Красная Армия — красный еж – 
железная сила содружия.

В. М. 

(1929) 

"Это - правда..."  

А ведь у Него - Владимир Владимирыча - было и такое: "Дул, как всегда, Октябрь ветрами..."))) (далее - с сайта (http://mayakovsky.velchel.ru/index.php?cnt=7&sub=2&part=5)

Дул, как всегда, октябрь ветрами как дуют при капитализме. За Троицкий дули авто и трамы, обычные рельсы вызмеив. Под мостом Нева-река, по Неве плывут кронштадтцы... От винтовок говорка скоро Зимнему шататься. В бешеном автомобиле, покрышки сбивши, тихий, вроде упакованной трубы, за Гатчину, забившись, улепетывал бывший- "В рог, в бараний! Взбунтовавшиеся рабы!.." Видят редких звезд глаза, окружая Зимний в кольца, по Мильонной из казарм надвигаются кексгольмцы. А в Смольном, в думах о битве и войске, Ильич гримированный мечет шажки, да перед картой Антонов с Подвойским втыкают в места атак флажки. Лучше власть добром оставь, никуда тебе не деться! Ото всех идут застав к Зимнему красногвардейцы. Отряды рабочих, матросов, голи- дошли, штыком домерцав, как будто руки сошлись на горле, холёном горле дворца. Две тени встало. Огромных и шатких. Сдвинулись. Лоб о лоб. И двор дворцовый руками решетки стиснул торс толп. Качались две огромных тени от ветра и пуль скоростей,- да пулеметы, будто хрустенье ломаемых костей. Серчают стоящие павловцы. "В политику... начали... баловаться... Куда против нас бочкаревским дурам?! Приказывали б на штурм". Но тень боролась, спутав лапы,- и лап никто не разнимал и не рвал. Не выдержав молчания, сдавался слабый- уходил от испуга, от нерва. Первым, боязнью одолен, снялся бабий батальон. Ушли с батарей к одиннадцати михайловцы или константиновцы... А Керенский- спрятался, попробуй вымань его! Задумывалась казачья башка. И редели защитники Зимнего, как зубья у гребешка. И долго длилось это молчанье, молчанье надежд и молчанье отчаянья. А в Зимнем, в мягких мебелях с бронзовыми выкрутами, сидят министры в меди блях, и пахнет гладко выбритыми. На них не глядят и их не слушают- они у штыков в лесу. Они упадут переспевшей грушею, как только их потрясут. Голос-редок. Шепотом, знаками. - Керенский где-то?- - Он? За казаками.- И снова молча И только под вечер: - Где Прокопович?- - Нет Прокоповича.- А из-за Николаевского чугунного моста, как смерть, глядит неласковая Авроровых башен сталь. И вот высоко над воротником поднялось лицо Коновалова. Шум, который тек родником, теперь прибоем наваливал. Кто длинный такой?.. Дотянуться смог! По каждому из стекол удары палки. Это- из трехдюймовок шарахнули форты Петропавловки. А поверху город как будто взорван: бабахнула шестидюймовка Авророва. И вот еще не успела она рассыпаться, гулка и грозна,- над Петропавловской взвился фонарь, восстанья условный знак. - Долой! На приступ! Вперед! На приступ!- Ворвались. На ковры! Под раззолоченный кров! Каждой лестницы каждый выступ брали, перешагивая через юнкеров. Как будто водою комнаты полня, текли, сливались над каждой потерей, и схватки вспыхивали жарче полдня за каждым диваном, у каждой портьеры. По этой анфиладе, приветствиями оранной монархам, несущим короны-клады,- бархатными залами, раскатистыми коридорами гремели, бились сапоги и приклады. Какой-то смущенный сукин сын, а над ним путиловец- нежней папаши: "Ты, парнишка, выкладывай ворованные часы- часы теперича наши!" Топот рос и тех тринадцать сгреб, забил, зашиб, затыркал. Забились под галстук- за что им приняться?- Как будто топор навис над затылком. За двести шагов... за тридцать... за двадцать... Вбегает юнкер: "Драться глупо!" Тринадцать визгов: -Сдаваться! Сдаваться!- А в двери - бушлаты, шинели, тулупы... И в эту тишину раскатившийся всласть бас, окрепший над реями рея: "Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время". И один из ворвавшихся, пенснишки тронув, объявил, как об чем-то простом и несложном: "Я, председатель реввоенкомитета Антонов, Временное правительство объявляю низложенным". А в Смольном толпа, растопырив груди, покрывала песней фейерверк сведений. Впервые вместо: -и это будет...- пели: -и это есть наш последний...- До рассвета осталось не больше аршина,- руки лучей с востока взмолены. Товарищ Подвойский сел в машину, сказал устало: "Кончено... в Смольный". Умолк пулемет. Угодил толков. Умолкнул пуль звенящий улей. Горели, как звезды, грани штыков, бледнели звезды небес в карауле. Дул, как всегда, октябрь ветрами. Рельсы по мосту вызмеив, гонку свою продолжали трамы уже - при социализме.


 
  • 1
  • интересно
  • eugeennyy
  • 7 ноября 2018 02:53
Ответить автору поста
eugeennyy
145 постов
Последние комментарии
function li_counter() {var liCounter = new Image(1,1);liCounter.src = '//counter.yadro.ru/hit;bloger?t44.6;r'+((typeof(screen)=='undefined')?'':';s'+screen.width+'*'+screen.height+'*'+(screen.colorDepth?screen.colorDepth:screen.pixelDepth))+';u'+escape(document.URL)+';'+Math.random();}